Я далеко не восторгаюсь всем что вижу вокруг себя но клянусь честью

740. П. Я. ЧААДАЕВУ

Je vous remercie de la brochure que vous m’avez envoyée. J’ai été charmé de la relire, quoique très étonné de la voir traduite et imprimée. Je suis content de la traduction: elle a conservé de l’énergie et du laisser-aller de l’original. Quant aux idées, vous savez que je suis loin d’être tout à fait de votre avis. Il n’y a pas de doute que le schisme nous a séparé du reste de l’Europe et que nous n’avons pas participé, à aucun des grands évènements qui l’ont remuée; mais nous avons eu notre mission à nous. C’est la Russie, c’est son immense étendue qui a absorbé la conquête Mogole. Les tartares n’ont pas osé franchir nos frontières occidentales et nous laisser à dos. Ils se sont retirés vers leurs déserts, et la civilisation chrétienne a été sauvée. Pour cette fin, nous avons dû avoir une existance tout-à-fait à part, qui en nous laissant chrétiens, nous laissait cependant tout-à-fait étrangers au monde chrétien, en sorte que notre martyre ne donnait aucune distraction à l’énergique développement de l’Europe catholique. Vous dites que la source où nous sommes allé puiser le christianisme était impure, que Byzance était méprisable et méprisée etc. — hé, mon ami! Jésus Christ lui-même n’était-il pas né juif et Jérusalem n’était-elle pas la fable des nations? L’évangile en

est-il moins admirable? Nous avons pris des Grecs l’évangile et les traditions, et non l’esprit de puérilité et de controverse. Les moeurs de Byzance n’ont jamais été celles de Kiov. Le clergé russe, jusqu’à Théophane, a été respectable, il ne s’est jamais soulié des infamies du papisme et certes n’aurait jamais provoqué la réformation, au moment ou l’humanité avait le plus besoin d’unité. Je conviens que notre clergé actuel est en retard. En voulez-vous savoir la raison? c’est qu’il est barbu; voilà tout. Il n’est pas de bonne compagnie. Quant à notre nullité historique, décidément je ne puis être de votre avis. Les guerres d’OIeg et de Sviatoslav, et même les guerres d’apanage n’est-ce pas cette vie d’effervescence aventureuse et d’activité âpre et sans but qui caractérise la jeunesse de tous les peuples? l’invasion des tartares est un triste et grand tableau. Le réveil de la Russie, le développement de sa puissance, sa marche vers l’unité (unité russe bien entendu), les deux Ivan, le drame sublime commencé à Ouglitch et terminé au monastère d’Ipatief — quoi? tout cela ne serait pas de l’histoire, mais un rêve pâle et à demi-oublié? Et Pierre le Grand qui à lui seul est une histoire universelle! Et Catherine II qui a placé la Russie sur le seuil de l’Europe? et Alexandre qui vous a mené à Paris? et (la main sur le coeur) ne trouvez-vous pas quelque chose d’imposant dans la situation actuelle de la Russie, quelque chose qui frappera le futur historien? Croyez vous qu’il nous mettra hors l’Europe? Quoique personnellement attaché de coeur à l’empereur, je suis loin d’admirer tout ce que je vois autour de moi; comme homme de lettre, je suis aigri; comme homme à préjugés, je suis froissé — mais je vous jure sur mon honneur, que pour rien au monde je n’aurais voulu changer de patrie, ni avoir d’autre histoire que celle de nos ancêtres, telle que Dieu nous l’a donnée.

Voici une bien longue lettre. Après vous avoir contredit il faut bien que je vous dise que beaucoup de choses dans votre épître sont profondément vraies. Il faut bien avouer que notre existence sociale est une triste chose. Que cette absence d’opinion publique, cette indifférence pour tout ce qui est devoir, justice et vérité, ce mépris cynique pour la pensée et la dignité de l’homme,

sont une chose vraiment désolante. Vous avez bien fait de le dire tout haut. Mais je crains que vos opinions historiques ne vous fassent du tort. enfin je suis fâché de ne pas m’être trouvé près de vous lorsque vous avez livré votre manuscrit aux journalistes. Je ne vais nulle part, et ne puis vous dire si l’article fait effet. J’espère qu’on ne le fera pas mousser. Avez-vous lu le 3-me № du «Современник»? L’article Voltaire et John Tanner sont de moi. Козловский serait ma providence s’il voulait une bonne fois devenir homme de lettre. Adieu, mon ami. Si vous voyez Orlof et Rayewsky dites leurs bien des choses. Que disent-ils de votre lettre, eux qui sont si médiocrement chrétiens?

Источник

Письмо Пушкина Чаадаеву 19 октября 1836 г.

Благодарю за брошюру, которую вы мне прислали. Я с удовольствием перечел ее, хотя очень удивился, что она переведена и напечатана. Я доволен переводом: в нем сохранена энергия и непринужденность подлинника. Что касается мыслей, то вы знаете, что я далеко не во всем согласен с вами. Нет сомнения, что схизма (разделение церквей) отъединила нас от остальной Европы и что мы не принимали участия ни в одном из великих событий, которые ее потрясали, но у нас было свое особое предназначение. Это Россия, это ее необъятные пространства поглотили монгольское нашествие. Татары не посмели перейти наши западные границы и оставить нас в тылу. Они отошли к своим пустыням, и христианская цивилизация была спасена. Для достижения этой цели мы должны были вести совершенно особое существование, которое, оставив нас христианами, сделало нас, однако, совершенно чуждыми христианскому миру, так что нашим мученичеством энергичное развитие католической Европы было избавлено от всяких помех. Вы говорите, что источник, откуда мы черпали христианство, был нечист, что Византия была достойна презрения и презираема и т. п. Ах, мой друг, разве сам Иисус Христос не родился евреем и разве Иерусалим не был притчею во языцех? Евангелие от этого разве менее изумительно? У греков мы взяли евангелие и предания, но не дух ребяческой мелочности и словопрений. Нравы Византии никогда не были нравами Киева. Наше духовенство, до Феофана, было достойно уважения, оно никогда не пятнало себя низостями папизма и, конечно, никогда не вызвало бы реформации в тот момент, когда человечество больше всего нуждалось в единстве. Согласен, что нынешнее наше духовенство отстало. Хотите знать причину? Оно носит бороду, вот и все. Оно не принадлежит к хорошему обществу. Что же касается нашей исторической ничтожности, то я решительно не могу с вами согласиться. Войны Олега и Святослава и даже удельные усобицы — разве это не та жизнь, полная кипучего брожения и пылкой и бесцельной деятельности, которой отличается юность всех народов? Татарское нашествие — печальное и великое зрелище. Пробуждение России, развитие ее могущества, ее движение к единству (к русскому единству, разумеется), оба Ивана, величественная драма, начавшаяся в Угличе и закончившаяся в Ипатьевском монастыре, — как, неужели все это не история, а лишь бледный и полузабытый сон? А Петр Великий, который один есть целая история! А Екатерина II, которая поставила Россию на пороге Европы? А Александр, который привел вас в Париж? и (положа руку на сердце) разве не находите вы чего-то значительного в теперешнем положении России, чего-то такого, что поразит будущего историка? Думаете ли вы, что он поставит нас вне Европы? Хотя лично я сердечно привязан к государю, я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя; как литератора — меня раздражают, как человека с предрассудками — я оскорблен, — но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам бог ее дал.

Вышло предлинное письмо. Поспорив с вами, я должен вам сказать, что многое в вашем послании глубоко верно. Действительно, нужно сознаться, что наша общественная жизнь — грустная вещь. Что это отсутствие общественного мнения, это равнодушие ко всему, что является долгом, справедливостью и истиной, это циничное презрение к человеческой мысли и достоинству — поистине могут привести в отчаяние. Вы хорошо сделали, что сказали это громко. Но боюсь, как бы ваши религиозные исторические воззрения вам не повредили. Наконец мне досадно, что я не был подле вас, когда вы передали вашу рукопись журналистам. Я нигде не бываю и не могу вам сказать, производит ли статья впечатление. Надеюсь, что ее не будут раздувать. Читали ли вы 3-й № «Современника»? Статья «Вольтер» и «Джон Теннер» — мои, Козловский стал бы моим провидением, если бы захотел раз навсегда сделаться литератором. Прощайте, мой друг. Если увидите Орлова и Раевского, передайте им поклон. Что говорят они о вашем письме, они, столь посредственные христиане?

Другие статьи в литературном дневнике:

Портал Проза.ру предоставляет авторам возможность свободной публикации своих литературных произведений в сети Интернет на основании пользовательского договора. Все авторские права на произведения принадлежат авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора, к которому вы можете обратиться на его авторской странице. Ответственность за тексты произведений авторы несут самостоятельно на основании правил публикации и российского законодательства. Вы также можете посмотреть более подробную информацию о портале и связаться с администрацией.

Ежедневная аудитория портала Проза.ру – порядка 100 тысяч посетителей, которые в общей сумме просматривают более полумиллиона страниц по данным счетчика посещаемости, который расположен справа от этого текста. В каждой графе указано по две цифры: количество просмотров и количество посетителей.

© Все права принадлежат авторам, 2000-2021 Портал работает под эгидой Российского союза писателей 18+

Источник

Письмо П. Я. Чаадаеву 19 октября 1836 г. (Пушкин)

Язык оригинала: французский. — Перевод созд.: 1836. Источник: Пушкин А. С. Cобрание сочинений: в десяти томах. — М.: Государственное издательство Художественной Литературы, 1962. — Т. 10. Письма 1831–1837.

Благодарю за брошюру, которую вы мне прислали. Я с удовольствием перечел ее, хотя очень удивился, что она переведена и напечатана. Я доволен переводом: в нем сохранена энергия и непринужденность подлинника. Что касается мыслей, то вы знаете, что я далеко не во всем согласен с вами. Нет сомнения, что схизма (разделение церквей) отъединила нас от остальной Европы и что мы не принимали участия ни в одном из великих событий, которые ее потрясали, но у нас было свое особое предназначение. Это Россия, это ее необъятные пространства поглотили монгольское нашествие. Татары не посмели перейти наши западные границы и оставить нас в тылу. Они отошли к своим пустыням, и христианская цивилизация была спасена. Для достижения этой цели мы должны были вести совершенно особое существование, которое, оставив нас христианами, сделало нас, однако, совершенно чуждыми христианскому миру, так что нашим мученичеством энергичное развитие католической Европы было избавлено от всяких помех. Вы говорите, что источник, откуда мы черпали христианство, был нечист, что Византия была достойна презрения и презираема и т. п. Ах, мой друг, разве сам Иисус Христос не родился евреем и разве Иерусалим не был притчею во языцех? Евангелие от этого разве менее изумительно? У греков мы взяли евангелие и предания, но не дух ребяческой мелочности и словопрений. Нравы Византии никогда не были нравами Киева. Наше духовенство, до Феофана, было достойно уважения, оно никогда не пятнало себя низостями папизма и, конечно, никогда не вызвало бы реформации в тот момент, когда человечество больше всего нуждалось в единстве. Согласен, что нынешнее наше духовенство отстало. Хотите знать причину? Оно носит бороду, вот и все. Оно не принадлежит к хорошему обществу. Что же касается нашей исторической ничтожности, то я решительно не могу с вами согласиться. Войны Олега и Святослава и даже удельные усобицы — разве это не та жизнь, полная кипучего брожения и пылкой и бесцельной деятельности, которой отличается юность всех народов? Татарское нашествие — печальное и великое зрелище. Пробуждение России, развитие ее могущества, ее движение к единству (к русскому единству, разумеется), оба Ивана, величественная драма, начавшаяся в Угличе и закончившаяся в Ипатьевском монастыре, — как, неужели все это не история, а лишь бледный и полузабытый сон? А Петр Великий, который один есть целая история! А Екатерина II, которая поставила Россию на пороге Европы? А Александр, который привел вас в Париж? и (положа руку на сердце) разве не находите вы чего-то значительного в теперешнем положении России, чего-то такого, что поразит будущего историка? Думаете ли вы, что он поставит нас вне Европы? Хотя лично я сердечно привязан к государю, я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя; как литератора — меня раздражают, как человека с предрассудками — я оскорблен, — но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам бог ее дал.

Вышло предлинное письмо. Поспорив с вами, я должен вам сказать, что многое в вашем послании глубоко верно. Действительно, нужно сознаться, что наша общественная жизнь — грустная вещь. Что это отсутствие общественного мнения, это равнодушие ко всему, что является долгом, справедливостью и истиной, это циничное презрение к человеческой мысли и достоинству — поистине могут привести в отчаяние. Вы хорошо сделали, что сказали это громко. Но боюсь, как бы ваши религиозные исторические воззрения вам не повредили. Наконец мне досадно, что я не был подле вас, когда вы передали вашу рукопись журналистам. Я нигде не бываю и не могу вам сказать, производит ли статья впечатление. Надеюсь, что ее не будут раздувать. Читали ли вы 3-й № «Современника»? Статья «Вольтер» и «Джон Теннер» — мои, Козловский стал бы моим провидением, если бы захотел раз навсегда сделаться литератором. Прощайте, мой друг. Если увидите Орлова и Раевского, передайте им поклон. Что говорят они о вашем письме, они, столь посредственные христиане?

Источник

не отправленное письмо

Пушкин не отправил письмо Чаадаеву, так как узнал о правительственных гонениях, вызванных опубликованием первого «Философического письма»; К. О. Россет писал в эти дни поэту: «Сейчас, возвратившись домой, я узнал нижеследующее обстоятельство, которое спешу вам сообщить в дополнение к нашему разговору,— государь читал статью Чедаева и нашел ее нелепою и сумасбродною, сказав при том, что он не сумневается, что «Москва не разделяет сумасшедшего мнения автора», а генерал-губернатору Голицыну предписал ежедневно наведываться о состоянии здоровья головы Чедаева и отдать его под присмотр правительства, ценсора отставить, а No журнала запретить. Сообщаю вам об этом, для того чтоб вы еще раз прочли писанное вами письмо к Чедаеву, а еще лучше отложили бы посылать по почте; я прошу прислать мне вышесказанный номер для прочтения с подателем этой записки».

1836
Благодарю за брошюру, которую вы мне прислали. Я с удовольствием перечел ее, хотя очень удивился, что она переведена и напечатана. Я доволен переводом: в нем сохранена энергия и непринужденность подлинника. Что касается мыслей, то вы знаете, что я далеко не во всем согласен с вами. Нет сомнения, что схизма (разделение церквей) отъединила нас от остальной Европы и что мы не принимали участия ни в одном из великих событий, которые ее потрясали, но у нас было свое особое предназначение. Это Россия, это ее необъятные пространства поглотили монгольское нашествие. Татары не посмели перейти наши западные границы и оставить нас в тылу. Они отошли к своим пустыням, и христианская цивилизация была спасена. Для достижения этой цели мы должны были вести совершенно особое существование, которое, оставив нас христианами, сделало нас, однако, совершенно чуждыми христианскому миру, так что нашим мученичеством энергичное развитие католической Европы было избавлено от всяких помех. Вы говорите, что источник, откуда мы черпали христианство, был нечист, что Византия была достойна презрения и презираема и т. п. Ах, мой друг, разве сам Иисус Христос не родился евреем и разве Иерусалим не был притчею во языцех? Евангелие от этого разве менее изумительно? У греков мы взяли евангелие и предания, но не дух ребяческой мелочности и словопрений. Нравы Византии никогда не были нравами Киева. Наше духовенство, до Феофана, было достойно уважения, оно никогда не пятнало себя низостями папизма и, конечно, никогда не вызвало бы реформации в тот момент, когда человечество больше всего нуждалось в единстве. Согласен, что нынешнее наше духовенство отстало. Хотите знать причину? Оно носит бороду, вот и все. Оно не принадлежит к хорошему обществу. Что же касается нашей исторической ничтожности, то я решительно не могу с вами согласиться. Войны Олега и Святослава и даже удельные усобицы — разве это не та жизнь, полная кипучего брожения и пылкой и бесцельной деятельности, которой отличается юность всех народов? Татарское нашествие — печальное и великое зрелище. Пробуждение России, развитие ее могущества, ее движение к единству (к русскому единству, разумеется), оба Ивана, величественная драма, начавшаяся в Угличе и закончившаяся в Ипатьевском монастыре, — как, неужели все это не история, а лишь бледный и полузабытый сон? А Петр Великий, который один есть целая история! А Екатерина II, которая поставила Россию на пороге Европы? А Александр, который привел вас в Париж? и (положа руку на сердце) разве не находите вы чего-то значительного в теперешнем положении России, чего-то такого, что поразит будущего историка? Думаете ли вы, что он поставит нас вне Европы? Хотя лично я сердечно привязан к государю, я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя; как литератора — меня раздражают, как человека с предрассудками — я оскорблен, — но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам бог ее дал.

Вышло предлинное письмо. Поспорив с вами, я должен вам сказать, что многое в вашем послании глубоко верно. Действительно, нужно сознаться, что наша общественная жизнь — грустная вещь. Что это отсутствие общественного мнения, это равнодушие ко всему, что является долгом, справедливостью и истиной, это циничное презрение к человеческой мысли и достоинству — поистине могут привести в отчаяние. Вы хорошо сделали, что сказали это громко. Но боюсь, как бы ваши религиозные исторические воззрения вам не повредили. Наконец мне досадно, что я не был подле вас, когда вы передали вашу рукопись журналистам. Я нигде не бываю и не могу вам сказать, производит ли статья впечатление. Надеюсь, что ее не будут раздувать. Прощайте, мой друг. Если увидите Орлова и Раевского, передайте им поклон. Что говорят они о вашем письме, они, столь посредственные христиане?

Письмо П. Я. Чаадаеву 19 октября 1836 г.
автор Александр Сергеевич Пушкин, пер. Н. X. Кетчер
Язык оригинала: французский. — Дата создания: 1836. Источник: Пушкин А. С. Cобрание сочинений: в десяти томах. — М.: Государственное издательство Художественной Литературы, 1962. — Т. 10. Письма 1831–1837.

Дружеские и эпистолярные отношения Пушкина с Петром Яковлевичем Чаадаевым (1794—1856) представляют поучительную страницу истории русской литературы и общественной мысли. С будущим автором «Философических писем» Пушкин познакомился летом 1816 года в царскосельском домике Карамзина,— Чаадаев служил тогда корнетом лейб-гвардии гусарского полка, который был расквартирован в Царском Селе. Встречался Пушкин с Чаадаевым и после окончания Лицея, до своей ссылки на юг. Чаадаев участвовал в хлопотах о смягчении участи Пушкина, в результате которых поэт был переведен на службу в Бессарабию.
Личность Чаадаева, беседы с ним на политические и литературные темы отразились в трех посланиях Пушкина: «Любви, надежды, тихой славы. » (1818), «В стране, где я забыл тревоги прежних лет. » (1821), «К чему холодные сомненья. » (1824) и в надписи «К портрету Чаадаева» (1820):

В марте 1821 года Чаадаев, член Союза Благоденствия, ушел в отставку, сбросил гусарский мундир и стал вести партикулярный образ жизни. Несколько лет он жил за границей, и, вероятно, только отсутствие 14 декабря 1825 года в России спасло его от ссылки в Сибирь. Арестованный в августе 1826 года при возвращении на родину, Чаадаев был освобожден за неимением явных улик. Вскоре, в сентябре 1826 года, возобновились его встречи с Пушкиным в литературных салонах Москвы.
К сожалению, большую часть писем Пушкина Чаадаев сжег зимой 1836 года, когда он подвергся правительственному гонению за опубликование первого «Философического письма»; до нас дошло лишь три письма поэта к Чаадаеву и пять писем Чаадаева к Пушкину. Но и то, что сохранилось, дает ясное представление об интенсивности и накаленности их эпистолярных бесед.
Поражение декабристов на Сенатской площади вызвало бурные идеологические процессы, стимулировало новые философские и историко-философские поиски. И одно из первых мест в этом круговороте идей принадлежит Чаадаеву. Отвергая духовную нищету самодержавия, презирая раболепие православной церкви перед светской властью, Чаадаев обратил свои взоры к Ватикану; он полагал, что могущественное по своему влиянию на общество католичество может спасти человечество от произвола и притеснений государственной власти, обеспечит победу духовного над материальным. Утвердившись в этой мысли, Чаадаев стал бесстрашно отвергать все то, что мешало, по его мнению, торжеству католической веры. В «Философических письмах», написанных в конце 1820-х годов, московский философ безжалостно «расправляется» с античной культурой, резко порицает реформацию на Западе и православие в России. Он грезит о грядущей «революции духа», мечтает стать мессией, пророком, которому суждено спасти «сбившуюся с пути Россию», и пытается завербовать под свои знамена Пушкина. В письмах за 1829—1831 годы Чаадаев настоятельно призывает поэта познать «тайну века», обратиться «с призывом к небу» и найти обильную «поэтическую пищу» в назревающем духовном перевороте. Однако Пушкин отказывается идти по его стопам и последовательно отвергает его постулаты. В письме от 6 июля 1831 года поэт заступается за Гомера и Марка Аврелия, не принимает уничижительных оценок «исторических памятников» античности. Не соглашается Пушкин и с запальчивыми нападками Чаадаева на протестантизм; поэт возражает против возвеличивания римской церкви, которая, по мысли Чаадаева, является единственной достойной представительницей христианства.
Эпистолярный поединок 1831 года нашел свое логическое завершение пять лет спустя, когда Пушкин высказал свое нелицеприятное, четко аргументированное мнение о первом «Философическом письме», опубликованном в «Телескопе». Политическая реакция, наступившая после разгрома декабристского движения, наложила мрачный, глубоко пессимистический отпечаток на историко-философскую концепцию Чаадаева, который писал: «Мы живем одним настоящим в самых тесных его пределах, без прошедшего и будущего, среди мертвого застоя». Соглашаясь с Чаадаевым в отвержении духовной атмосферы николаевского царствования, Пушкин категорически возражает автору первого «Философического письма», когда тот обращается к историческому прошлому России; в письме от 19 октября 1836 года Пушкин несколькими емкими фразами показал, что русская история не «бледный и полузабытый сон», не апофеоз «исторической ничтожности», а неодолимый процесс создания могущественного государства, оградившего европейскую цивилизацию от внешних опасностей. Письменная полемика Пушкина с Чаадаевым по широкому кругу историко-философских вопросов являлась составной частью ожесточенных споров об исторических судьбах России, о проблеме «Россия и Запад», которые происходили среди писателей пушкинского круга в первой половине 1830-х годов.

2 января 1831 г. Москва

17 июня 1831 г. Москва

Eh bien, mon ami, qu’est devenu mon manuscrit?1 Point de nouvelles de vous depuis votre d;part. J’ai d’abord h;sit; de vous ;crire pour vous en parler, voulant, selon mon usage, laisser faire au temps son affaire; mais apr;s r;flexion, j’ai trouv; que pour cette fois le cas ;tait diff;rent. J’ai, mon ami, achev; tout ce que j’avais ; faire, j’ai dit tout ce que j’avais ; dire: il me tarde d’avoir tout cela sous la main. Faites donc en sorte, je vous prie, que je n’attende pas trop longtemps mon ouvrage, et ;crivez-moi bien vite ce que vous en avez fait. Vous savez de quoi il s’agit pour moi? Ce n’est point de l’effet ambitieux, mais de l’effet utile. Ce n’est pas que je n’eusse d;sir; sortir un peu de mon obscurit;, attendu que ce serait un moyen de donner cours ; la pens;e que je crois avoir ;t; destin; ; livrer au monde; mais la grande pr;occupation de ma vie, c’est de compl;ter cette pens;e dans l’int;rieur de mon ;me et d’en faire mon h;ritage.
Il est malheureux, mon ami, que nous ne soyons pas arriv;s ; nous joindre dans la vie. Je persiste ; croire que nous d;vions marcher ensemble et qu’il en aurait r;sult; quelque chose d’utile et pour nous et pour autrui. Ce retour m’est venu ; l’esprit, depuis que je vais quelquefois, devinez o;?— au club anglais. Vous y alliez, me disiez-vous; je vous y aurais rencontr;, dans ce local si beau, au milieu de ces colonnades si grecques, ; l’ombre de ces beaux arbres; la puissance d’effusion de nos esprits n’aurait pas manqu; ; se produire d’elle-m;me. J’ai ;prouv; souvent chose semblable.
Bon jour, mon ami. Ecrivez-moi en russe; il ne faut pas que vous parliez d’autre langue que celle de votre vocation. J’attends de vous une bonne longue lettre; parlez-moi de tout ce que vous voudrez: tout m’int;ressera venant de vous. Il faut nous mettre en train; je suis s;r que nous trouverons mille choses ; nous dire. A vous et bien ; vousf du fond de mon ;me.
Tchadaieff.

6 июля 1831 г. Царское Село

7 июля 1831 г. Москва

Mon cher ami, je Vous ai ;crit pour vous redemander mon manuscrit ; j’attends r;ponse l. Je vous avoue que j’ai h;te de le ravoir; renvoyez-le moi, je vous prie, au premier jour. J’ai lieu de croire que je puis incessament en tirer parti et lui faire voir le jour avec le reste de mes ;critures 2.
N’auriez-Vous pas re;u ma lettre? Vu la grande calamit; qui nous afflige, cela ne serait pas impossible. On me dit que Sarskoe-S;lo est intact. Je n’ai pas besoin de vous dire combien j’ai ;t; heureux de l’apprendre. Pardonnez-moi, mon ami, de vous occuper de moi, au moment o; l’ange de la mort plane si effroyablement sur la contr;e que vous habitez3. Je ne l’aurais pas fait si vous habitiez P;tersbourg m;me; mais c’est l’assurance de la s;curit; dont vous jouissez encore o; vous ;tes, qui m’a donn; le coeur de vous ;crire.
Combien il me serait doux, mon ami, si ; l’occasion de cette lettre vous me donniez de bien amples nouvelles de vous, et si vous continuiez de m’en donner (неразб.) tant que l’;pid;mie durerait chez vous. Puis-je y compter? Bonjour. Je fais des voeux infinis pour votre salut, et vous embrasse bien tendrement. ;crivez-moi, je vous prie. Votre fid;le Chadayeff.
7 juillet 1831.

Милый друг, я просил вас вернуть мою рукопись; жду ответа1. Признаюсь, мне не терпится получить ее обратно; пришлите мне её, пожалуйста, как можно скорее. У меня есть основание полагать, что я могу немедленно использовать ее и выпустить в свет вместе с остальными моими писаниями 2.
Неужели вы не получили моего письма? Это вполне возможно, вследствие великого бедствия, которое на нас обрушилось. Я слышал, что оно не коснулось Царского Села. Излишне говорить вам о том, как я был счастлив это узнать. Простите, друг мой, что я занимаю вас своей особой в то время, как ангел смерти так грозно витает над местами, где вы живете3. Я не сделал бы этого, живи вы в самом Петербурге, но уверенность, что вы не подвергаетесь опасности там, где находитесь, придала мне смелость написать вам. Как мне было бы радостно, друг мой, если бы в ответ на это письмо вы сообщили побольше о себе и продолжали сообщать все время, пока длится эпидемия. Могу ли я на это рассчитывать? Будьте здоровы. Без конца желаю вам благополучия и нежно обнимаю вас. Пишите мне, пожалуйста. Преданный вам Чаадаев.
7 июля 1831.

18 сентября 1831 г. Москва

H; bien, mon ami, qu’avez Vous fait de mon manuscrit? Le chol;ra l’aurait-il emport;?1 Mais le chol;ra, dit-on, n’est pas venu chez vous. N’aurait-il pas pris la clef des champs, par hasard? Mais en ce cas, donnez m’en, je Vous prie, avis quelconque. J’ai eu grand plaisir ; revoir de votre ;criture. Elle m’a rappel; un temps qui ne valait pas grand’-chose ; la v;rit;, mais o; il y avait encore espoir; les grandes d;ceptions n’;taient pas encore advenues. Je parle de moi, vous entendez bien; mais pour Vous aussi il y avait, je crois, de l’avantage ; n’avoir pas encore ;puis; toutes les r;alit;s. Douces et brillantes ont ;t; vos r;alit;s ; Vous, mon ami. Cependant, toujours, il y en a-t-il qui valent les fausses attentes, les trompeurs pressentiments, les menteuses visions de l’heureux ;ge des ignorances? Vous voulez causer, dissiez-Vous: causons. Mais prenez garde, je ne suis pas riant; Vous, Vous ;tes nerveux. Et voyons, de quoi causerons-nous? Je n’ai qu’une pens;e, Vous le savez. Si, par aventure, je trouve autres id;es dans mon cerveau, elles se rattacheront certainement ; celle-l;: voyez si cela vous arrange? Encore si vous me suscitiez quelques id;es de votre monde, si vous me provoquiez? mais vous voulez que je parle le premier: soit, mais encore une fois, gare aux nerfs! Donc voici ce que je vais Vous dire. Vous ;tes-vous aper;u qu’il se passe quelque chose d’extraordinaire dans les entrailles du monde moral, quelque chose de semblable ; ce qui se passe, dit-on, dans les entrailles du monde physique? Or, dites-moi, je Vous prie, comment en ;tes-vous affect;? Il me semble, quant ; moi, que c’est la mati;re po;tique tout ; fait, ce grand renversement des choses; Vous ne sauriez y ;tre indiff;rent, d’autant que l’;goisme de la po;sie y a ample p;ture ; ce que je crois: le moyen de n’;tre pas soi-m;me froiss; dans ses plus intimes sentiments, au milieu de ce froissement g;n;ral de tous les ;l;ments de la nature humaine!2 J’ai vu tant;t une lettre de votre ami, le grand po;te;3 c’est un enjouement, une hilarit;, qui font peur. Pourriez-vous me dire, comment cet homme, qui avait nagu;re une tristesse pour chaque chose, ne trouve-t-il paj aujourd’hui une seule petite douleur pour la ruine d’un monde? Car regardez, mon ami, n’est-ce point l; vraiment un monde qui p;rit; et, pour qui ne sait pressentir le monde nouveau qui va surgir en sa place, ce n’est pas autre chose qu’une ruine affreuse qui se fait. N’auriez-Vous pas non plus un sentiment, une pens;e ; donner ; cela? Je suis s;r que le sentiment et la pens;e se couvent ; votre insu dans quelque profondeur de votre ;me, seulement, de se produire au dehors, elles ne sauraient, ensevelies que probablement ils sont dans ce tas de vieilles id;es d’habitude, de convenance, dont, vous avez beau dire, tout po;te est in;vitablement p;tri, quoiqu’il fasse ; attendu, mon ami, que depuis l’indien Valmiki, le chantre du Ramayana, et le grec Orph;e, jusqu’; l’;cossais Byron, tout po;te a ;t; tenu jusqu’; cette heure de redire toujours le m;me chose, dans quelque lieu du monde qu’il eu chant;.
Oh, que je voudrais pouvoir ;voquer ; la fois toutes les puissances de votre ;tre po;tique! Que je voudrais en tirer, d;s ce moment, tout ce qui, je sais, s’y tient cach; pour que vous nous fassiez aussi un jour entendre un de ces chants que veut le si;cle! Comme tout alors, qui s’en va aujourd’hui devant vous sans laisser nulle trace en votre esprit, aussit;t vous frapperait! Comme tout prendrait face nouvelle ; Vos yeux! En attendant, causons toujours. Il y a quelque temps, il y a un an, le monde vivait dans la s;curit; du pr;sent et de l’avenir, et r;capitulait en silence son pass;, et s’en instruisait. L’esprit se r;g;n;rait dans la paix, la m;moire humaine se renouvelait, les opinions se reconciliaient, la passion s’;touffait, les col;res se trouvaient sans aliment, les vanit;s se satisfaisaient dans de beaux travaux; tous les besoins des hommes se circonscrivaient peu ; peu dans l’intelligence, et tous leurs int;r;ts allaient peu ; peu aboutir au seul int;r;t du progr;s de la raison universelle. Pour moi, c’;tait foi, c’;tait cr;dulit; infinies; dans cette paix heureuse du monde, dans cet avenir, je trouvais ma paix, mon avenir. Est survenue tout ; coup ]a b;tise d’un homme, d’un de ces hommes appel;s, sans leur aveu, ; diriger les affaires humaines. Voil; que s;curit;, paix, avenir, tout devient aussit;t n;ant4. Songez-y bien, ce n’est pas un de ces grands ;v;nements, fait pour bouleverser les empires et ruiner les peuples, qui a fait cela, la niaiserie d’un seul homme5. Dans votre tourbillon, vous n’avez pu ressentir la chose comme moi, c’est tout simple : mais se peut-il, que cette prodigieuse aventure qui n’a point sa pareille, toute empreinte de providence qu’elle est, ne vous apparaisse que comme prose toute commune, ou au plus comme po;sie didactique, par exemple comme un tremblement de Lisbonne, dont vous n’auriez que faire? pas possible. Moi, je me sens la larme ; l’oeil, quand je regarde ce vaste d;sastre de la vieille, de ma vieille soci;t;; ce mal universel, tomb; sur mon Europe, d’une mani;re si impr;vue, a doubl; mon propre mal. Et pourtant, oui, de tout cela il ne sor tira que du bien, j’en ai la certitude parfaite: et j’ai la consolation de voir que ne suis point le seul ; ne pas d;sesp;rer du retour de la raison ; la raison. Mais comment se fera-t-il ce retour, quand? Sera-ce par quelque puissant esprit d;l;gu; extfaordinairement par la providence pour op;rer cet oeuvre, ou bien par une suite d’;v;nements par elle suscit;e pour ;clairer le genre humain? Ne sais. Mais une vague conscience me dit que bient;t viendra un homme nous apporter la v;rit; du temps. Peut-;tre sera-ce quelque chose d’abord de semblable ; cette religion politique pr;ch;e en ce moment par Saint-Simon6 dans Paris, ou bien ; ce catholicisme de nouvelle esp;ce que quelques pr;tres t;m;raires pr;tendent, dit-on, substituer ; celle que la saintet; du temps avait faite7. Pourquoi non? Que le premier branle du mouvement qui doit achever les destin;es du genre humain se fasse de telle Ou telle’sorte, qu’importe? Beaucoup de choses qui avaient pr;c;d; le grand moment ou la bonne nouvelle fut annonc;e autrefois par un envoy; divin, avaient ;t; destin;es ; pr;parer l’univers, beaucoup de choses aussi se passeront sans doute de nos jours ; fin semblable, avant que la nouvelle bonne nouvelle nous soit apport;e de ciel. Attendons.
Ne parle-t-on pas d’une guerre g;n;rale? Je dis qu’il n’en sera rien. Non, mon ami, les voies du sang ne sont plus l;s voies de la providence. Les hommes auront beau ;tre b;tes, ils ne se d;chireront plus comme des b;tes: le dernier fleuve de sang a coul;, et ; cette heure, au moment o; je Vous ;cris, la source en est gr;ce ; Dieu tarie. S;rement, orages et calamit;s nous menacent encore, mais ce n’est plus des fureurs des peuples que leur viendront les biens qu’ils sont destin;s ; obtenir; d;sormais il n’y aura plus de guerres que des guerres ;pisodiques, quelques guerres absurdes et ridicules, pour mieux d;go;ter les hommes de leurs habitudes de meurtre et de destruction. Avez-vous vu ce qui vient de se passer en France? Ne s’;tait-on pas imagin; qu’elle allait mettre le feu au quatre coins du monde? H; bien, point du tout; qu’arrive-t-il? Aux amateurs de gloire, d’envahissement, on a ri au nez, gens de paix et de raison ont triomph;; les vieilles phrases qui r;sonnaient si bien tant;t aux oreilles fran;aises, plus d’;cho pour elles.
De l’;cho! Voil; que j’y songe. Fort heureux sans doute que Mrs Lamarque8 et consorts ne trouvent pas d’;cho en France, mais moi, en trouverai-je, mon ami, dans Votre ;me? Nous verrons. Voil;, cependant, un doute qui me fait tomber la plume de la main. Il ne tiendra qu’; vous de me la faire ramasser; un peu de sympathie dans votre prochaine lettre. M. Naschtschokine me dit que vous ;tes singuli;re ment paresseux. Fouillez un peu dans votre t;te, et surtout dans votre coeur qui bat si chaud quand il le veut, vous y trouverez plus de sujets qu’il ne nous en faut pour nous ;crire le reste de nos jours. Adieu, cher et vieil ami. Et mon manuscrit donc? j’allais l’oublier: Vous, ne l’oubliez pas, je vous prie. Tchadaeff.
18 Septembre.

Первая половина мая 1836 г. Москва

Я ждал тебя, любезный друг, вчера, по слову Нащокина, а нынче жду по сердцу. Я пробуду до восьми часов дома, а потом поеду к тебе. В два часа хожу гулять и прихожу в 4. Твой Чаадаев 1.

10 октября 1836 г. Петербург

Другие статьи в литературном дневнике:

Портал Стихи.ру предоставляет авторам возможность свободной публикации своих литературных произведений в сети Интернет на основании пользовательского договора. Все авторские права на произведения принадлежат авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора, к которому вы можете обратиться на его авторской странице. Ответственность за тексты произведений авторы несут самостоятельно на основании правил публикации и российского законодательства. Вы также можете посмотреть более подробную информацию о портале и связаться с администрацией.

Ежедневная аудитория портала Стихи.ру – порядка 200 тысяч посетителей, которые в общей сумме просматривают более двух миллионов страниц по данным счетчика посещаемости, который расположен справа от этого текста. В каждой графе указано по две цифры: количество просмотров и количество посетителей.

© Все права принадлежат авторам, 2000-2021 Портал работает под эгидой Российского союза писателей 18+

Источник

Что происходит и для чего?
Adblock
detector