Я знала давно что я осенняя

nocover

СТИХОТВОРЕНИЯ 1906–1909 ГОДОВ

«Ярославна рано плачет в Путивле на забрале а рькучи: «О ветре, ветрило!

чему, господине, мое веселие по ковылию развея. «

Слово о полку Игореве

Um Mittag, wenn zuerst

Der Sommer ins Gebirge

Der Knabe mit den muden,

«Поля мои! снопы мои. »

Поля мои! снопы мои!
Некошены — невязаны —
Хожу по ним, гляжу на них,
А быль их не рассказана.
Безгрозные, безгрезные
Над ними дни маячатся,
Не деет чар скупы ночь,
Стоячая, незрячая.
Не сеется, не зреется
Среди жнивья забытого:
Жалею ли, горюю ли —
Про то нельзя выпытывать.
Какие-то видения
Небужены — застужены,
Вздымаются зыбучими
Туманами, курганами.

Вы сгиньте, обманы,
Укройте, туманы,
Храните глубокую дрему.
Вяч. Иванов
Посв. В. Г.
Женщина там на горе сидела.
Ворожила над травами сонными…
Ты не слыхала? Что шелестело?
Травы ли, ветром склоненные…
То струилось ли море колоса?
Или женские вились волосы?
Ты не видала?
Что-то шептала… руду унимала?
Или сердце свое горючее?
Или в землю стучалась дремучую?
Что-то она заговаривала —
Зелье, быть может, заваривала?
И курился пар — и калился жар —
И роса пряла… и весна плыла…
Ты не слыхала?
Ветер, наверно, знает,
Что она там шептала,
Ветер слова качает —
Я их слыхала.
«Мимо, мимо идите!
Рвите неверные нити!
Ах, уплывите, обманы!
Ах, обоймите, туманы!
Вырыта здесь на холме
Без вести могила,—
Саван весенний мне
Время уж свило…
Ах, растекусь я рекою отсюда,
Буду лелеять, носить облака…
Ах, не нужно зеленого чуда —
Небу я буду верна…
Мимо, мимо идите,
Вечные, тонкие нити —
Солнце меня не обманет,
Сердце меня не затянет…»
Ветер развеял слова…
Хочет молчать тишина.
Это настала весна.

«Если в белом всегда я хожу…»

Если в белом всегда я хожу,
Прямо в очи безвинно гляжу,
То не с тем, чтоб со мной говорили,
Не затем, чтоб меня полюбили.
— Освящаю я времени ход,
Чтоб все шло, как идет.
Если я долго сижу у окна,
И пылает лицо, как заря,
То не жду, не зову никого я,
И не манит окно голубое,
А о чем распалилась душа —
Я не знаю сама.
И веселой бываю когда я,
То веселость моя не такая,
Не людьми и не к людям светла я,
А уйду, нелюдимая вновь —
Не обиду в себе укрывая
И не к жизни любовь.
В темном лесе зажглися цветы,
Что-то нынче узналось в тиши,
С кем-то сведалась тайно судьба —
И еще одна грань пролегла
Между мной и людьми.

Какая быль в степи
Невнятно отложится?
С немыми травами
О чем колышется?
По ветру стелется
Истома дальная,
С ветрами шепчется
Душа скитальная.
«Мне нет названия,
Я вся — искание.
В ночи изринута
Из лона дремного —
Не семя ль темное
На ветер кинуто?
В купели огненной
Недокрещенная,
Своим безгибельем
Навек плененная…
Затемнился Лик,
Протянулась даль,
О как краток миг!
Как долга печаль!
Я игра ветров,
Шепот струйных снов,
Неуемный зной,
Плач души ночной.
Разорву я цепь,
Захожу волной —
Занывает степь
Ковылем-тоской.
Все незабытое,
Все недобытое
За мною носится
Бездомной свитою…
И нет руки, меня
Благословляющей —
О погоди на миг!
Внимай, внимай еще,
По бездорожию
Кружу напрасно я…»
И вновь зазыблилась
Ветрам подвластная.
Стихают жалобы,
Все дале слышатся —
Шелками русыми
Вся степь колышется.

Костер багряный на небе бледном
Зарделся пышным снопом средь мглы,
Вздымая клочья седого дыма,
Роняя искры на грудь земли.
Все разгораясь в пустыне неба,
Огнепалящий призыв он шлет,
Кого-то кличет из темной дали,
Кому-то вести он подает.
И кто-то верный, и кто-то дальний
Спешит по миру в ответ ему,
Струит дыханье, и гнет деревья,
И шепчет: Вижу! Гаси! Гряду!

«Я живу в пустыне, вдали от света…»

Я живу в пустыне, вдали от света,
Один ветер вольный вокруг гуляет.
Не нужна мне только свобода эта,
И что делать с нею, душа не знает.
Не ищу я больше земного клада,
Прохожу все мимо, не глядя в очи,
И равно встречаю своей прохладой
Молодых и старых, и дни, и ночи.
Огоньки мигают чужих желаний…
Вот подходит утро в одежде сизой,
Провожаю ночь я до самой грани
И целую край золотистой ризы.

В башне высокой, старинной
Сестры живут.
Стены увешаны тканями длинными,
Пахнет шелками — желтыми, синими,
Душен уют.
К пяльцам склонясь прилежно,
Сестры ковер вышивают,
Сестры не знают,
Что за высоким окном,
Что за оградой зеленой.
Только закат зачервленный
Глянет порою в окно,
Только туманы росистые
Ткут по ночам волшебство.
Трудно распутать мотки шелковистые,
Путаный, трудный узор…
Сестры, дружные сестры,
Строгий держат дозор.
Шелк зацепляет за нежные пальцы,
Пальцы руки терпеливой…
Кто-то несется за башней высокой,
Машет горящею гривой!
Младшая смотрит в окно,
Отблеск упал на нее,
Щеки румянцем ожег.
Взор застилает весть заревая —
Кто там несется, пылая?
Может быть — рок?
Старшая строго следит,
Скоро ль закат догорит.
Нет, ничего… Даль угасает —
Снова прозрачен и смирен взор,
Сестры прилежно ковер вышивают —
Путаный, трудный узор…
Сестры, дружные сестры.
Месячный луч,
Ласков, певуч,
Старшей скользнул по руке,
Перстень блеснул в темноте.
Что ей вещает реющий свет
— Зов или запрет?
Строго по-девичьи младшая ждет,
Скоро ли месяц зайдет.
Стены покрыты тканями длинными,
Пахнет шелками желтыми, синими,
В пяльцах некончен ковер.
В башне высокой, старинной
Сестры держат дозор.
Рядом, в соседнем покое,
Третья сестра живет,
Это — сестра любимая,
Нет с ней забот.
В окна она не заглянет,
Солнечный луч не поманит,
Месяц ее не зовет.
Чуть шелестя,
Взад и вперед
Ходит она.
Ходит, и робкие пальцы
Легкую ношу сжимают —
Что-то, свернув в одеяльце,
Носит она и качает.
Это — печаль ее чистая
В ткань шелковистую вся запелената.
Носит, пестует, качает,
Песней ее умиряет:
«Тише, сестры, потише,
Ровно теперь она дышит.
Вы не слыхали?
С вечера долго металась —
Я испугалась,
Уж не больна. ли?
Спи до утра, дитя,
Уж занялась заря,
Ах, как устала я!
Вырастешь — мы с тобой
Будем играть судьбой,
Песни слагать небывалые.
Будет нам жизнь светла…
Слышу я пенье пасхальное.
Спи, моя близкая, дальняя,
Спи до утра!»
Взад и вперед
Ходит, поет,
Тихо шаги отдаются.
Сестры над ней не смеются,
Это — сестра любимая.
Дни уплывают неслышно,
— Нынче, как день вчерашний,
В строгой, девичьей башне.

Источник

Я знала давно что я осенняя

camera 50

camera 50

Ключи утонули в море —
От жизни, от прежних лет.
В море — вода темна,
В море — не сыщешь дна.
И нам уж возврата нет.
Мы вышли за грань на мгновение.
Нам воздух казался жгуч —
В этот вечерний час
Кто-то забыл про нас
И двери замкнул на ключ.
Мы, кажется, что-то ждали,
Кого-то любили там —
Звонко струились дни,
Жарок был цвет души.
— Не снилось ли это нам?
Забылись слова, названья,
И тени теней скользят.
Долго ль стоять у стен?
Здесь или там был плен?
Ни вспомнить, ни знать нельзя!
Так зыбки одежды наши,
Прозрачны душа и взгляд.
Надо ль жалеть о том?
Где-то на дне морском
От жизни ключи лежат.

camera 50

Отчего эта ночь так тиха, так бела?
Я лежу, и вокруг тихо светится мгла.
За стеною снега пеленою лежат,
И творится неведомый белый обряд.
Если спросят: зачем ты не там на снегу?
Тише, тише, скажу, — я здесь тишь стерегу.
Я не знаю того, что свершается там,
Но я слышу, что дверь отворяется в храм,
И в молчаньи священном у врат алтаря
Чья-то строгая жизнь пламенеет, горя.
И я слышу, что Милость на землю сошла. —
Оттого эта ночь так тиха, так бела.

camera 50

ТЕБЕ
Нищ и светел.
В. И.

В рубище ходишь светла,
Тайну свою хорони, —
Взором по жизни скользишь,
В сердце — лазурная тишь.
Любо, средь бедных живя,
Втайне низать жемчуга;
Спрятав княгинин наряд,
Выйти вечерней порой
В грустный безлиственный сад,
Долго бродить там одной
Хмурой, бездомной тропой,
Ночь прогрустить напролет —
Медлить, пока рассветет,
Зная, что Князь тебя ждет.

camera 50

Вот на каменный пол я, как встарь, становлюсь.
Я не знаю кому и о чем я молюсь.
Силой ладной мольбы, и тоски, и огня
Растворятся все грани меж «я» и не-«я».
Бели небо во мне — отворись! Отворись!
Если пламя во тьме — загорись! Загорись!
Чую близость небесных и радостных встреч.
Этот миг, этот свет как избыть? Как наречь?

camera 50

Сентябрь 1910, Судак

camera 50

Это ничего, что он тебе далекий,
Можно и к далекому горестно прильнуть
В сумерках безгласных, можно и с далеким,
Осенясь молитвой, проходить свой путь.
Это ничего, что он тебя не любит, —
За вино небесное плата не нужна.
Все мы к небу чаши жадно простираем,
А твоя — хрустальная — доверху полна.
Про тебя он многое так и не узнает,
Ты ему неясная, но благая весть.
Позабыв сомнения, в тихом отдалении
Совершай служение. В этом все и есть.

Февраль 1911, Москва

camera 50

«Что же, в тоске бескрайной
Нашла ты разгадку чуду,
Или по-прежнему тайна
Нас окружает всюду?»
— Видишь, в окне виденье.
Инеем все обвешано.
Вот я смотрю, и забвеньем
Сердце мое утешено.
«Ночью ведь нет окошка,
Нет белизны, сиянья,
Как тогда быть с незнаньем?
Страшно тебе немножко?»
— Светит в углу лампадка,
Думы дневные устали.
Вытянуть руки так сладко
На голубом одеяле.
«Где же твое покаянье?
Плач о заре небесной?»
— Я научилась молчанью,
Стала душа безвестной.
«Горько тебе или трудно?
К Богу уж нет полета?»
— В церкви бываю безлюдной.
Там хорошо в субботу.
«Как же прожить без ласки
В час, когда все сгорает?»
— Детям рассказывать сказки
О том, чего не бывает.

camera 50

Как много было их, — далеких, близких,
Дававших мне волнующий ответ!
Как долго дух блуждал, провидя свет,
Вождей любимых умножая списки,
Ища все новых для себя планет
В гордыне Ницше, в кротости Франциска,
То ввысь взносясь, то упадая низко!
Так все прошли, — кто есть, кого уж нет.
Но чей же ныне я храню завет?
Зачем пустынно так в моем жилище?
Душа скитается безродной, нищей,
Ни с кем послушных не ведя бесед.
И только в небе радостней и чище
Встает вдали таинственный рассвет.

camera 50

Нет прекраснее
И таинственней нет
Дома белого,
Где немеркнущий свет,
Где в курении
Растворяется плоть, —
Дом, где сходятся
Человек и Господь.

H6tQ8EfbkPuVUmHFOODr67UG345brJi5a3MgbMpnjgWL1OEZAQ 6w4wc jeCV4ARuKiQLQ

H6tQ8EfbkPuVUmHFOODr67UG345brJi5a3MgbMpnjgWL1OEZAQ 6w4wc jeCV4ARuKiQLQ

Так чей-то голос в сердце прозвучал.
Как сладостен в темнице плен мой стал.

H6tQ8EfbkPuVUmHFOODr67UG345brJi5a3MgbMpnjgWL1OEZAQ 6w4wc jeCV4ARuKiQLQ

ALgZC9AStEO3S z 5AB2wgJuq2QbCSy0MT9VuwlquoIYCRi

ALgZC9AStEO3S z 5AB2wgJuq2QbCSy0MT9VuwlquoIYCRi

ALgZC9AStEO3S z 5AB2wgJuq2QbCSy0MT9VuwlquoIYCRi

ALgZC9AStEO3S z 5AB2wgJuq2QbCSy0MT9VuwlquoIYCRi

ALgZC9AStEO3S z 5AB2wgJuq2QbCSy0MT9VuwlquoIYCRi

ALgZC9AStEO3S z 5AB2wgJuq2QbCSy0MT9VuwlquoIYCRi

ALgZC9AStEO3S z 5AB2wgJuq2QbCSy0MT9VuwlquoIYCRi

Таясь за белыми ставнями,
Я жизнь твою стерегу.
С твоими врагами давними
Глухую веду борьбу.
Люблю колебания голоса,
Смотрю, как бродя босиком,
Ты рыжие сушишь волосы
В саду под моим окном.
Смотрю, как страсть ненасытная
Сдвигает жадную бровь.
Ах, только моей молитвою
Спасется твоя любовь!

Источник

АДЕЛАИДА ГЕРЦЫК

1874—1925

Аделаида Казимировна Герцык — дочь инженера, жена Д. Е. Жуковского, издателя философской литературы, автор напряженно-тихих стихов («ко всему в мире г-жа Герцык относится с какой-то гиератичностью, во всем ей хочется увидеть глубокий символический смысл», — писал Брюсов; читатель заметит тютчевскую реминисценцию в конце первого из приводимых стихотворений) и осторожной психологической прозы — очерков о детской и женской душе. Была близка Вяч. Иванову и Волошину; в Крыму жила по соседству с Волошиным, в Москве — по соседству с Цветаевой. М. Цветаева вспоминала, как Волошин «живописал мне ее: глухая, некрасивая, немолодая, неотразимая. Пришла и увидела — только неотразимую. Подружились страстно. ». А. Цветаева добавляет: в ней «была способность к восхищению и неспособность осудить человека. Основным ее чувством была благодарность — за мир». Ей посвящали стихи Бальмонт, Иванов, Волошин; сама Герцык печаталась очень мало (одна книжка «Стихотворения» (СПб.; 1910) — из нее первые три стихотворения нашей подборки, четвертое из журнальной публикации, пятое печатается впервые). Гражданскую войну пробедствовала в Крыму, умерла в Судаке.

ОСЕНЬ

Я живу в пустыне, вдали от света,
Один ветер вольный вокруг гуляет,
Не нужна мне только свобода эта,
И что делать с нею, душа не знает.
Не ищу я больше земного клада,
Прохожу все мимо, не глядя в очи,
И равно встречаю своей прохладой

Молодых и старых, и дни, и ночи.
Огоньки мелькают чужих желаний.
Вот подходит утро в одежде сизой;
Провожаю ночь я до самой грани
И целую край золотистой ризы.

Мы, кажется, что-то ждали,
Кого-то любили там —
Звонко струились дни,
Жарок был цвет души.
— Не снилось ли это нам?

Забылись слова, названья,
И тени теней скользят.
Долго ль стоять у стен?
Здесь или там был плен?
Ни вспомнить, ни знать нельзя!

Так зыбки одежды наши,
Прозрачны душа и взгляд.
Надо ль жалеть о том.
Где-то на дне морско м
От жизни ключи лежат.

УЧИТЕЛЯ

Как много было их — далеких, близких,
Даривших мне пророческий ответ!
Как долго дух блуждал, провидя свет, —
Вождей любимых умножая списки,

Ища все новых для себя планет
В гордыне Ницше, в кротости Франциска, —
То ввысь взносясь, то упадая низко!
Так все прошли — кто есть, кого уж нет.

Но чей же ныне я храню завет?
Зачем пустынно так в моем жилище?
Душа скитается безродной нищей,

Ни с кем послушных не ведя бесед.
И только в небе благостней и чище
Встает вдали таинственный рассвет.

Приду в далекое селение
К святому старцу отдохнуть,
Скажу: открой мне, в чем спасение,
Забыла я свой строгий путь.
Забыла ближнее и дальнее,
Все нити выпали из рук, —
И вот я стала бесстрадальная
Среди страдающих подруг.
Земные сны и наказания
Уж сердце не язвят мое,
Легки обиды и незнания, —
Не страшно мирное житье.
Душа незамутимо ясная,
Но и слепа, слепа всегда.
Приду, скажу — на все согласная,
И буду ждать его суда.
Но вдруг в привычной безмятежности
Забуду то, зачем пришла,
И утону в небесной нежности,
Присев у ветхого окна.

Источник

Ольга Седакова

В ореховых зарослях много пустых колыбелей.
Умершие стали детьми и хотят, чтобы с ними сидели,
чтоб их укачали, и страх отогнали, и песню допели:
– О сердце мое, тебе равных не будет, усни.

И ночь надо мной, и так надо мною скучает,
что падает ключ, и деревья ему отвечают,
и выше растут и, встречаясь с другими ключами.
– О сердце мое, тебе равных не будет, усни.

Когда бы вы спали, вы к нам бы глядели в окошко.
Для вас на столе прошлогодняя сохнет лепешка.
Другого не будет. Другое – уступка, оплошка,
– О сердце мое, тебе равных не будет, усни.

Там старый старик, и он вас поминает: в поклоне,
как будто его поднимают на узкой ладони.
Он знает, что Бог его слышит, но хлеба не тронет,
и он поднимает ладони и просит: возьми! –

усни, мое сердце: все камни, и травы, и руки,
их, видно, вдова начала и упала на землю разлуки,
и плач продолжался как ключ, и ответные звуки
орешник с земли поднимали и стали одни.

О, жить – это больно. Но мы поднялись и глядели
в орешник у дома, где столько пустых колыбелей.
Другие не смели, но мы до конца дотерпели.
– О сердце мое, тебе равных не будет, усни.

И вот я стою, и деревья на мне как рубаха.
Я в окна гляжу и держу на ладонях без страха
легчайшую горсть никому не обидного праха.
О сердце мое, тебе равных не будет, усни.

И нет имен, и жизней нет, и судеб,
но Боже мой, но Боже мой, но Боже мой –
мы будем все, мы все когда-нибудь там будем,
светясь в глаза – улыбкою немой.

На что мне так охота улыбаться?
Ах Боже мой, ах Боже мой, ах Боже мой.
Затем, что вы – сестрицы мне и братцы.
А я – весною. осенью. зимой.

БОРИС РЫЖИЙ
* * *
… Ветром ли кепку собьёт с головы, и,
охнув, за ней наклоняюсь устало.
Мёртвые листья, мои золотые,
полная кепка — как этого мало.
Я повторю тебе жизнь без запинки,
не упущу и бездарной недели.
Вот из дождя, как на том фотоснимке,
мой силуэт проступил еле-еле.
…Вот и боюсь каждой осенью, милый,
только отправятся за море птицы,
только запахнет землёй и могилой,
что не успею с тобою проститься.

Сентябрь 1995 года

АННА АХМАТОВА
* * *
Ты опять со мной, подруга осень!
Иннокентий Анненский

Пусть кто-то еще отдыхает на юге
И нежится в райском саду.
Здесь северно очень — и осень в подруги
Я выбрала в этом году.

Живу, как в чужом, мне приснившемся доме,
Где, может быть, я умерла,
Где странное что-то в вечерней истоме
Хранят для себя зеркала.

Сюда принесла я блаженную память
Последней невстречи с тобой —
Холодное, чистое, легкое пламя
Победы моей над судьбой.

АДЕЛАИДА ГЕРЦЫК
ОСЕНЬ

***
Горела осень. Бегал виновато
пожарный-ветер, мокрый и лохматый.
. Вдруг, пламенем осенним подожжён,
я сам пылаю, в луже отражён.
Трещит моя душа. Как перекрытья,
горят и настроенья, и событья.
И здание моё всё бронзовей.
И две морщины свежих меж бровей.

. А ветер гасит огненные взмахи.
И облепили белые рубахи
тела осиротелые берёз.
Наискосок их слёзы, под откос,
вниз по плакучей траурной косе.
И голосят машины на шоссе.

Глеб Горбовский, 1966

Другие статьи в литературном дневнике:

Портал Стихи.ру предоставляет авторам возможность свободной публикации своих литературных произведений в сети Интернет на основании пользовательского договора. Все авторские права на произведения принадлежат авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора, к которому вы можете обратиться на его авторской странице. Ответственность за тексты произведений авторы несут самостоятельно на основании правил публикации и российского законодательства. Вы также можете посмотреть более подробную информацию о портале и связаться с администрацией.

Ежедневная аудитория портала Стихи.ру – порядка 200 тысяч посетителей, которые в общей сумме просматривают более двух миллионов страниц по данным счетчика посещаемости, который расположен справа от этого текста. В каждой графе указано по две цифры: количество просмотров и количество посетителей.

© Все права принадлежат авторам, 2000-2021 Портал работает под эгидой Российского союза писателей 18+

Источник

Полное собрание стихотворений

414cfac08f49ce405bb96dc3440056cbf25def19

Аделаида Герцык (1874–1925) была поэтом, прозаиком, переводчиком и критиком. Ее московская квартира стала в начале XX века своего рода литературно-философским салоном, в котором собирались Н. Бердяев, Л. Шестов, М. Цветаева, М. Волошин и другие философы и поэты, высоко ценившие ум, душевность и образованность Аделаиды Казимировны. Как и все ее творчество, стихотворения А.Герцык тесно связаны с религиозно-философскими исканиями, характерными для русской интеллигенции начала века. В ее поэзии преобладают мистические мотивы, поэтесса стремится вслушаться в тайны природы и передать скрытые в ней голоса. Герцык часто обращается к фольклорным жанрам, воспроизводит причитания и народные песни, и не случайно ряд ее стихотворений был положен на музыку. Символистская критика называла Аделаиду Казимировну сивиллой и пророчицей, указывала на связь ее поэзии с мифологическими пластами сознания.

Полное собрание стихотворений скачать fb2, epub бесплатно

2170c4c363c95b8a03ab18997a9a7047f7d3b069

Русская литература в последние годы вызвала к новой жизни множество забытых и вытесненных имен; особенно много вновь открытых поэтов принадлежит Серебряному веку. Одним из таких забытых, но весьма ярких представителей литературы на рубеже XIX–XX веков является Аделаида Герцык.

В книге собрано ее творческое наследие, включая лирический дневник и философские размышления. В своей поэзии, в основном религиозного и мистического содержания, Герцык выходит из литературы модерна навстречу тоталитарному XX столетию. В этом столкновении — завораживающая суть ее стихов.

Издание снабжено довольно обширным справочным аппаратом и приложением, в котором собраны отзывы современников о творчестве поэтессы.

81789fbddafaa4f8d74c3ac3e1ddd0959f3d1dc2

Аделаида Казимировна Герцык родилась 16 февраля 1874 года в обедневшей дворянской

семье. Росла и воспитывалась вместе с младшей сестрой Евгенией. Девочки рано

лишились матери, однако появившаяся в доме мачеха стала им другом, а вскоре у

сестер появился и единокровный брат Владимир. Детство сестер Герцык прошло в

основном в Александрове. Образование Аделаиды Казимировны завершилось гимназией.

Ко времени рубежа веков относится начало поэтического творчества А.Герцык. Сохранились

некоторые стихи этого времени, в основном лирика, навеянная ее романом с А.М.Бобрищевым-Пушкиным

– юристом и поэтом, человеком много старше Аделаиды Казимировны, женатым на другой

женщине. В 1903 году, в Германии, Бобрищев-Пушкин скончался. Пережив в связи

с этим сильнейшее потрясение, Аделаида Казимировна значительно утратила слух.

А.Герцык выступила в печати в качестве переводчицы и автора литературно-критических

очерков: с 1904 года она сотрудничала в московском журнале «Весы», которым руководил

В.Брюсов. И лишь в 1907 году состоялась первая публикация стихов Герцык. Впоследствии

эти стихи были перепечатаны в сборнике «Стихотворения» (1910). Ко времени выхода

этой книги Аделаида Герцык уже была замужем за Дмитрием Евгеньевичем Жуковским,

и в 1909 году появился их первенец Даниил (второй сын Никита родился в 1913 году).

Дом Жуковских в Москве, в Кречетниковском переулке, в 1910-е годы становится

своего рода салоном: здесь бывают Н.Бердяев и Л.Шестов, И.Ильин и С.Булгаков,

Вяч.Иванов, М.Цветаева, М.Волошин, С.Парнок… Это были годы благополучные и для

гостей дома, и для его хозяев: Аделаида Герцык, например, стала довольно часто

публиковаться в периодике. Среди ее публикаций 1910-х годов есть и интересная.

необычная проза, и стихи.

Аделаида Герцык встретила революцию в Судаке, и до конца жизни ей уже не суждено

было выехать из Крыма. На ее долю выпали тяжелые испытания: не только голод и

нищета (с двумя детьми на руках), но и тюремное заключение в течение нескольких

недель в 1921 году. Вместе с нею в судакском тюремном подвале содержались и другие

дворяне, и время от времени кого-то из них уводили на расстрел. Поэтому сказать,

что Герцык эти недели жила бок о бок со смертью, не будет метафорой.

…Аделаиды Герцык не стало 25 июня 1925 года. Она умерла и похоронена в Судаке,

но могила ее не сохранилась: старое судакское кладбище было снесено.

Источник

Что происходит и для чего?
Adblock
detector